Дмитрий Глущенко, офицер ЗСУ, который на момент описываемых событий командовал 4-м батальоном 108-й бригады ТРО. Разговор Юрия Романенко с Глущенко посвящён битве за Гуляйполе — одному из самых тяжёлых эпизодов последнего времени, ставшему фоном для громких скандалов вокруг 155-й бригады и 225-го штурмового полка, по которым ДБР открыла уголовные производства.
Глущенко подробно, как непосредственный участник и командир, восстанавливает хронологию провала: от потери Великой Новосёлки и обнажившегося фланга 102-й бригады — до растягивания 108-й бригады на 14 километров фронта силами полутора рот. Он рассказывает о системе, при которой доклады об угрозе игнорируются, а решения принимают кураторы из штабов — так называемые «помогаторы», для которых удержание точки на карте важнее жизней личного состава.
Отдельный блок — детективная история января, когда управление батальоном было фактически «украдено» накануне штурмовых действий, и о том, как комбату пришлось выходить на военного омбудсмена и командира 225-го ДШП Олега Ширяева, чтобы вернуть контроль. Затрагивается и тема пропавших без вести бойцов, переданных на «спільні навчання» без надлежащего оформления.
В финале — размышления о реформе армии, укрупнении бригад при новом главкоме и личная философия выживания на войне: «есть только наш выбор».
Юрий Романенко: Друзья, всем привет! Сёрферы, бездельники, наши любимые девианты. Как я и обещал, сегодня у нас будет два интереснейших эфира и два интереснейших гостя. Может быть, даже по ходу подойдёт ещё один, третий, после этого эфира, и в следующем выскочит.
Значит, у нас сегодня в гостях Дмитрий Глущенко, офицер, который уже неоднократно у нас был в эфире, и все эфиры с ним были великолепными. А потом будет Дмитрий Пастернак-Таранушенко. У нас сегодня два Дмитрия — так часто у нас это получается.
И мы будем говорить о всяких серьёзных вещах, потому что сейчас у всех на устах 225-й полк, 155-я бригада — что-то произошло. Сейчас много информации на этот счёт: ДБР возбудила уголовные дела и по 155-й, по командиру бригады, и по 225-му полку.
Дмитрий как раз принимал участие в тех событиях, когда он у нас был последний раз. Кстати, давай поздороваемся.
Дмитрий Глущенко: Да, добрый день.
Юрий Романенко: Покажи.
Дмитрий Глущенко: Всем недоедам, девиантам привет! Соскучился, был давно — давно мы не виделись, наверное, больше, чем полтора года.
Юрий Романенко: Да, да. Он ещё был ротным, когда в прошлый раз приходил, ещё командовал ротой. Два года назад, вот уже мне подсказывают — два года назад. [смех] Как раз летом, кстати.
Дмитрий Глущенко: Ну да, да, два года, да.
Юрий Романенко: Летом это было. И как раз так получилось, что его рота оказалась в своё время в эпицентре тяжелейшего сражения — битвы за Гуляйполе. Город, в котором родился Махно, когда-то большое село было, сейчас городок. И там происходили события, о которых он решил нам рассказать. В принципе, это будет рассказ не только о том контексте, а в принципе о ситуации в армии, о том, как выглядит война. Потому что Дима четыре года рубится, и рубится очень хорошо — я помню прошлые эфиры, как он всё рассказывал и как аудитория откликалась, мы собирали, помогали закрывать ваши потребности.
Поэтому это наш такой медоед, который в ЗСУ, и, самое главное, у которого есть мозги, который может рассказать с рефлексией, как непосредственный участник событий.
Об участии в Гуляйпольской операции
Дмитрий Глущенко: С эмоциями, да. Тут не только рота попала. Когда была Гуляйпольская операция — вся, от начала потери Гуляйполя до того момента, пока оно ещё было нашим, — я был командиром батальона, 108-й бригады. Тоже сейчас на слуху, к сожалению, со скандальной стороны.
Это 4-й батальон, в котором я, собственно, начал свою службу командиром отделения, потом был командиром роты. Потом меня забрали в бригаду, я помогал настраивать работу беспилотных систем бригады. Потом меня направили в батальон заместителем командира батальона, я полгода отработал, вернули опять в бригаду, и 15 сентября [2024] года меня назначили командиром моего родного батальона, в который я вернулся. И вот как раз батальон принимал активное участие в этих событиях. Я был в эпицентре. И как раз эти скандалы с 225-м — я в этом всём тоже принимал активное участие.
Юрий Романенко: Собственно говоря, почему ты не выходил в эфир? Потому что ты был на особом счету. [смеётся]
Дмитрий Глущенко: Ну, потому что армия Залужного немножко отличалась от армии Сырского, скажем так. Я это тоже прочувствовал. Первая была армия свободной Греции, а вторая — армия Ксеркса. Поэтому сильно не пооткровенничаешь. Надеюсь, сейчас ситуация изменится. И как раз я почему решил встретиться — потому что вот эта, можно сказать, катастрофа под Гуляйполем. Почему катастрофа? Потому что мы не только потеряли город, мы потеряли там огромное количество людей. И я считаю, что эти потери были во многом бессмысленны.
Фронт был стабилизирован, мы немного остановили противника, сорвали его планы, но потери людей были необоснованно большими. К этим потерям привели системные ошибки, которые постоянно повторяются. Юрий, об этом часто говорил Бутусов. Я могу просто рассказать, как это происходило в деталях.
Во-первых, коротко хочу сказать: на тот момент я был в батальоне ТРО, 108-я бригада, 108-й ТРО. Сейчас я уже в сухопутке, меня перевели.
Юрий Романенко: Расскажи, где ты сейчас?
Дмитрий Глущенко: Сейчас меня перевели в новый организм — не сразу нашли, пускай поищут меня после эфира. [смеётся]
Юрий Романенко: Короче говоря, ты начальник штаба нового…
Дмитрий Глущенко: Я начальник штаба в механизированном батальоне. Батальон только формируется, часть формируется — это отдельная история. Сейчас я собираю новый организм, с новой задачей, всё совершенно по-другому. Такой опыт тоже в жизни нужен, хотя где я, а где начальник штаба — но, тем не менее, сейчас осваиваю и это направление.
Что такое ТРО
Дмитрий Глущенко: Коротко о ТРО хочу рассказать, чтобы людям было понятно. ТРО — территориальная оборона. Изначально концепция была такая: территориальные военизированные подразделения, задача которых в случае вооружённой агрессии противника — быстро собраться, организовать вооружённое сопротивление до того момента, пока смогут отмобилизоваться кадровые части. По сути, это лёгкая пехота — образно говоря, партизаны, задача которых остановить продвижение противника до момента формирования новых частей.
Соответственно, отношение к ТРО с точки зрения обеспечения, вооружения, подготовки было на уровне партизанщины всё это время. Хотя ТРО очень качественно выполнила свою основную задачу в начале войны: и киевские, и под Киевом они очень хорошо бодались, и харьковское направление, Сумщина, Черниговщина — ТРО как раз свою функцию выполнила, дала возможность частям отмобилизоваться.
После чего в 22-м году было принято решение президента завести части ТРО на линию боевого соприкосновения. И мы летом отправились все на фронт. При этом задачи начали ставить как механизированным бригадам, штурмовым подразделениям, а обеспечение и вооружение к нам осталось как к партизанам. Это одна из проблем. Плюс момент кадровых управленцев — руководителей, которые формировались, как я понимаю, по принципу: всё, что в сухопутке не прижилось, или кого поняли, что идиот, — решили отправить в ТРО.
Это общая картина по поводу ТРО. Хотя, в принципе, основу всегда составляли мотивированные добровольцы. И благодаря именно им ТРО, несмотря на все эти неприятности, выруливало, держалось и, в принципе, успешно решало задачи. Многие части ТРО — например, 129-я тяжёлая, это бывшая ТРО. Много частей, которые стали потом штурмовыми подразделениями, тоже начинали как ТРО. Поэтому базовые люди, личный состав — это очень сильные костяки. Просто не повезло с оформлением, и кое-где с командованием.
Гуляйполе обороняли две бригады. Само Гуляйполе — за его оборону отвечала 102-я бригада, а мы стояли с правой стороны. Я стоял на этом стыке, на левом фланге 108-й бригады, был постоянно во взаимодействии с комбатом и вообще со 102-й бригадой, был в курсе всей ситуации.
О «запланированном провале»: как это происходит системно
Дмитрий Глущенко: Сейчас объясню, почему про запланированный провал и как это получилось. По большому счёту, этот сценарий реализуется везде и постоянно — там, где мы теряем позиции, там, где мы теряем людей. У меня большая надежда, что со сменой главкома этот алгоритм, этот танец на граблях, будет изменён.
Небольшая предыстория. После потери Великой Новосёлки, которую тоже обороняла ТРО-шная бригада — 110-я, — там была большая проблема. У нас существует какой-то обычай «отсовывать» подразделения. У 110-й бригады управления был всего один одиннадцатый батальон, всё остальное было придано — до десятка разношёрстных: Нацгвардия, штурмовики какие-то, разные батальоны с разной системой управления, разными традициями, разными алгоритмами действий. И вот в одно место нагоняется куча приданных подразделений. Мы туда тоже свой 203-й батальон отправляли, я давал экипажи, когда был БПС-ником в батальоне.
Из-за этого сыр-бора, этой организационной неразберихи, мы потеряли Великую Новосёлку. Это дало возможность противнику ударить во фланг 102-й бригады. С этого начались проблемы Гуляйполя. Новосёлка упала — противник начал двигаться во фланг, и в районе Солёного вообще не было ни укреплений, ни людей. Противник просто шёл большие расстояния, занимал территорию, пока мог идти. И поэтому над Гуляйполем мы начали терять очень много территории — потому что там просто никого не было.
По логике, как говорил Бутусов, когда сыпется бригада, на этапе — у нас же в чём фишка: у нас очень хорошо работает разведка, мы всегда знаем, где, когда и какими силами противник будет двигаться, то есть понимаем на старте, что нужно сделать, чтобы его остановить. И мы всегда традиционно это всё «протираем». Мы знаем про противника всё — про себя так не знаем, — но умудряемся всегда это всё просрать.
Когда сыпанулась 110-я бригада, которая держала левый фланг 102-й, у противника появилась возможность флангового удара, что он и использовал — начал двигаться в сторону Гуляйполя, Терсы, Воздвиженки, в направлении Орехова.
Юрий Романенко: Хочешь, выведу карту, чтобы, по крайней мере, представляли это?
Дмитрий Глущенко: Можно попробовать, хотя с картами сильно играться тоже не рекомендуют.
Карта: развитие удара противника
Дмитрий Глущенко: По логике, что нужно сделать, когда бригада развёрнута на юг, а удар идёт во фланг? Единственное решение — вводить резерв. Нужно было ввести на фланг нормальную полнокровную механизированную бригаду, без всяких «ошмётков». Тогда можно было купировать движение на Гуляйполе ещё на этапе потери Вильного Поля, Зелёного и Новосёлки.
Что делают наши «гении»? Везде один и тот же стандартный сценарий: спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Это БРО 102-й бригады, пускай сама решает проблемы. С правого фланга 102-й — мой сосед слева, 4-й батальон, мощнейший, реально мощнейший, зарытый в этой местности: очень сильно укреплённый передний край, вторая линия нарыта, минометы, позиции пилотов, там жили. Третья линия нарыта — для отдыха. Реально мощнейший укрепрайон.
И они срывают полностью этот батальон, снимают с правого фланга, отправляют на левый фланг, оголив позицию с прокачанной связью, проводной связью, тапиками, системой РЭБ, системой энергоснабжения — всё дублирующее. Ломают всё это, отправляют батальон на встречный бой.
А люди, которые сидели в позиционной обороне, — и 102-я, и 108-я бригады достаточно успешно работали в позиционной обороне, кошмарили противника беспилотной составляющей. Причём работали настолько хорошо, что по нам проводились расследования у противника — у них была большая смертность, солдаты дохли на позициях от голода. Мы настолько задушили им логистику. Противник по силам был плюс-минус сопоставим с нами — там мотопехотный батальон стоял. И у нас была нормальная работа: закопанный батальон качественно кошмарил противника, они не могли подняться, дорожную сеть зачищали нормально. Их срывают — и через неделю-две-три батальон «закончился».
Растягивание 108-й бригады
Дмитрий Глущенко: Что делают дальше наши стратеги — уже на оперативном уровне, и я считаю, что это нужно расследовать. Они берут 108-ю бригаду и растягивают её с 20 километров на 50, а смугу 4-го батальона БРО, где вообще-то БРО огромное — там можно было бы разместить два батальона по территории, — резанули мне, нарезали мой БРО, батальонный район обороны, размером как два моих. [смеётся]
Наказ: занять этот БРО, зайти в смугу 4-го батальона 102-й бригады. Я говорю: «У меня людей нет». — «У тебя РВП во втором эшелоне стоит». — «У меня в РВП семь человек ходячих». — «Мы дадим людей». Дали сборную солянку из других батальонов — по чуть-чуть, взяли по контракту колумбийцев, я сам «надёргал» бойцов, и мы собрали 25 человек для того, чтобы заходить в БРО батальона. Батальон по штату — 500 человек, а у меня 25. Мне хватило только на то, чтобы завести людей на передний край.
Я вступил во взаимодействие с командиром 2-го батальона 102-й бригады, начал им помогать, потихоньку начал разворачивать свои экипажи на левую сторону, летать, смотреть. И то, что я увидел, — это большой пушистый песец, который двигался в нашу сторону: со стороны Малиновки, со стороны Гуляйполя шли достаточно крупные силы противника. 102-я бригада, хотя говорят, что «провтыкала», всё потеряла, но хлопцы бились достаточно жёстко — во всяком случае, второй батальон работал очень качественно, честно говоря, геройски бились.
Я делаю доклад на нараде командованию — это было где-то начало сентября или начало октября — о том, что у нас на левом фланге угрожающая ситуация по противнику. Честно говоря, реакцию я не понял: восприняли это как шутку. Какая-то уверенность у них была странная, руководство пребывало в состоянии, как будто мы со всем справимся — такое ощущение, что они думали, у нас на позициях воины в серебряных доспехах, которые своим сиянием остановят орды орков. Абсолютно неадекватное восприятие реальности.
Юрий Романенко: А орков сколько шло? Вот когда ты говорил про «песец», сколько их было?
Дмитрий Глущенко: Их шло постоянно много. Сейчас они двойками ходят, по одному заходят, а тогда группа заходила — минимум 10 человек. Они выходили с точки накопления, заходили в посадку по 8-10-15 человек, потом рассредотачивались, атаковали разные позиции, раздёргивали оборону 102-й бригады. И это каждый день на конвейере. Причём не то что они заходят, мы их убиваем, — мы за две недели, только наши, мои казаки, где-то порядка 30 подтверждённых уничтоженных отправили «к Кобзону». И они лезут, лезут, лезут. Убиваешь — снова идут. Группа из восьми, шестерых убили, двое зашкерились. На следующий день опять группа из десяти, шестерых убили, четверо рассредоточились. Через неделю их уже двадцать, они лезут по пять дальше — им всё равно, они идут и умирают. Как некроманты, не останавливаются. У них жизнь настолько дерьмовая, что им лучше умереть, чем так жить. И умирают они намного «резвее», чем наши. Это дало противнику достаточно большие силы для продвижения — там было очень жёстко.
Я делаю доклад: «Панове, у нас проблема на левом фланге». Мне говорят: «Смотри на Дорожнянку».
Юрий Романенко: Сейчас, извини, выведи карту, пожалуйста. Вот, смотри, вот Гуляйполе, вот Дорожнянка.
Дмитрий Глущенко: Вот Гуляйполе, вот Дорожнянка.
Юрий Романенко: Внизу. А вы где были?
Дмитрий Глущенко: Получается, моя позиция — вот от Дорожнянки, если провести линию до Чаривного, где-то на уровень дальше — там Мирное, там Чаривное. Вот от Дорожнянки до Мирного — это была моя позиция, моё БРО. А от Дорожнянки наверх до Гуляйполя — это был мой левый фланг. Противник шёл со стороны Марфополя — оттуда они двигались.
Юрий Романенко: Новосёлка, вот Марфополь.
Дмитрий Глущенко: Да-да-да, Новосёлку мы кошмарили, в Марфополе они концентрировались. От Смолиновки они тоже заезжали по дороге.
Юрий Романенко: То есть получается такая полудуга на Гуляйполе?
Дмитрий Глущенко: У меня было так, да: они шли сверху, заняли Сребнополье, подошли к Варваровке, и получается, «навесили» над Гуляйполем, заходили. Мы делали такой крюк снизу. От Дорожнянки до Гуляйполя, от Гуляйполя до Зализничного — это полностью моё БРО. То есть 14 километров мне резанули накануне штурмовых действий. Это — с мухи бригады.
Когда мы начали смотреть туда, плюс когда получили разведданные о том, что противник задействовал именно на наш батальон четыре батальона — три механизированных, один мотострелковый, и две роты: штурмовая и сапёрная.
Доклады о критической ситуации остаются без реакции
Дмитрий Глущенко: Когда у меня была эта информация, я доложил командирам — уже второй раз докладываю, меня не слышат. Я пишу рапорт — официальный документ о том, что складывается угрожающая обстановка. Рапорт сыграл своё значение: мне выделили роту, хотя я просил усилить ротой. Если бы дали усиление ротой, я бы как-то перекрыл этот левый фланг.
Юрий Романенко: Покажи ещё раз [карту].
Дмитрий Глущенко: Да, ещё раз: от Дорожнянки до Гуляйполя — это была просто дыра, фланговая дыра, где не было ничего. Со стороны Марфополя было несколько позиций 102-й, 225-й там работали, но по большому счёту это была огромная дыра. Если бы мы её не перекрыли, противник свободным шагом дошёл бы по нашим тылам до Орехова, даже в сосну бы не ударился.
Видя, что ситуация угрожающая, я написал рапорт, мне выделили роту второго батальона — 25 человек. Начал их затягивать, завёл эту роту, людей всё равно не хватало. За две недели до начала штурмовых действий на моих позициях я ввёл резерв командира батальона, чтобы перекрыть левый фланг, людей опять не хватало. Неоднократно обращался к командованию за помощью, что нужен нормальный резерв, что мы не вытянем сами. Меня не услышали — всё нормально, «стійко тримати» и прочие лозунги.
Я собрал своих командиров, доложил им информацию, что происходит — большое БРО. Говорю: «Хлопцы, у нас шансов очень мало, противник двигается такими силами» — четыре батальона шло на нас. «Всё, что мы можем, — максимально много убить противника и стараться сберечь жизни людей. Вариантов у нас нет. А так как их много — не расстраивайтесь, чем гуще трава, тем легче косить, много убьём петухов, потому что их реально много. Я выбираю участь лягушки, которая попала в кувшин с молоком — буду дёргать лапками, может, будет сметана. Будем драться, принимаем бой. Честно говорю, не рассказываю сказки — бой будет тяжёлым, и я даже не представляю, насколько».
За две недели мне было абсолютно понятно, что мы всё просрали благодаря нашему оперативному планированию. Кто дал эти планы, кто придумал растягивать 108-ю бригаду, кто решил растянуть батальон на 14 километров? Я считаю, что это было преступное, бестолковое решение. Даже мне с моим небольшим военным опытом — всего одно обучение на «вышке капитанов» — было четко понятно, что это шляпа. Единственное, что могло нас спасти, — резерв как минимум механизированной бригады. Тогда можно было блокировать ещё на этапе Малиновки. У нас было где-то три недели, чтобы завести резервы до того момента, пока противник не перерезал всю логистику.
Юрий Романенко: То есть, извини, перебью — это не происходило раз-раз-раз, они накапливались, накапливались? Это был процесс, растянутый на несколько недель?
Дмитрий Глущенко: Ну да, это ползучая инфильтрация. Они доходят до какого-то рубежа, занимают, у них идёт планирование, определяют маршруты, временные рамки, где и когда нужно зайти. Мы это всё видим, читаем и… торжественно просираем. [смеётся]
Юрий Романенко: Окапываются там и так далее, да?
Дмитрий Глущенко: Нет, не окапываются. Мы им хорошо нарыли — мы для них поработали, особенно ДССТ-шники. Всё, что критиковали, что много денег украдено — по итогу всё, что было на 99% построено, все эти супер-мега ВОПы, укрепления, именно гуляйпольские, — всё это оказалось для помощи противнику. Все миллионы помогли противнику. У нас не было сил держать такие большие объекты — там нужно было полноценно заводить подразделение, а у меня по два-три человека.
Юрий Романенко: Это сколько, если полноценно, — 20, 30 человек?
Дмитрий Глущенко: Нормальный взвод — 30 человек, чтобы занять ВОП, хотя бы 15 нужно. А у меня — два калеки. У нас вообще с людьми полный швах. Представь: 14 километров, у меня на начало боевых действий было 130 пехотинцев — это нормальная рота, полторы роты боевых, а у меня БРО 14 километров бригады. То есть шансов было немного — там даже воины в серебряных доспехах вряд ли бы помогли. Устояли благодаря тому, что очень много работали штурмовики: и 225-й, и «Скеля», и 5-й ОШП там бегала — много подразделений нагнали в кучу.
Уже на этапе планирования, ещё до начала Гуляйпольской операции, до того, как мой батальон вступил в бой, было понятно за две недели, что мы всё просрали — именно из-за этой схемы: стачивается бригада, теряется управляемость, появляются вдруг резервы, идёт встречный бой, и мы кладём людей в 3-4 раза больше, чем если бы просто на две-три недели раньше спокойно завели резервы, развернули, закопались, закрепились, выстроили логистику. Это всё можно было сделать за три недели. Даже когда я уже стоял, я мог за неделю организовать — дайте мне людей, я бы усилил позиции. Но когда всё начало сыпаться, когда противник перерезал логистику, появляются резервы — и половина резервов легла ещё на подходах.
Юрий Романенко: Надо объяснить зрителям — встречный бой: это когда наши двигаются навстречу противнику, без окопов?
Дмитрий Глущенко: Да, никаких окопов, просто идут друг на друга. Где-то что-то закрепились, в какую-то ямку заскочили. Встречный бой — это мясорубка, не поймёшь, где наши, где свои, куча дронов летает, много «дружественного огня», потому что не определишь, кто есть кто. Противник постоянно инфильтрируется — у тебя в тылу группа, чьи люди — непонятно, ищешь, «не мои, не мои», разматываем, вылетают браты, начинают отрабатывать, потом крик: «Свои!» Кто-то пошёл за водой, не доложил, не предупредил КСП. Где-то без потерь, где-то с потерями. Неконтролируемые хаотичные передвижения — это в 95% случаев трагедия, потому что столько всего в небе висит: не свои, так чужие прибьют.
А когда пехота хорошо зарыта и подготовлена на готовых позициях, её так просто не выковыряешь. Противник использовал следующую тактику: задействован батальон, идут штурмовые группы. Тройка подошла — получила люлей, поубивали или «трёхсотили». Идёт следующая — опять уперлась. С наскока взяли позицию — откатываются и начинают по ней работать: КАБы, до пяти управляемых бомб может прилететь, до 70 FPV-шек по одной позиции. Артиллерия, миномёты, стволовая работа. Два-три дня они её сравнивают с землёй. В лучшем случае остаются контуженые, раненые, дай бог живые хлопцы — ни точек, ни позиций для огня, ни возможности вести боевое дежурство, наблюдение. Один суслик вылез — группа идёт, загнала его, забросали гранатами или подожгли. История закончилась, следующая позиция. И так они потихоньку двигаются, полностью снося наши позиции.
Юрий Романенко: То есть наличие КАБов у них — ключевое преимущество?
Дмитрий Глущенко: Это один из неприятных моментов, да. Не только КАБы, но они дали неплохо: сносили позиции пилотов, КСП разносили — падает в 10 метрах, всё, КСП заваливается, откапываем людей. От КАБов погибло немного людей, но контузий наделали много.
Ну, в принципе, на этом можно было бы и закончить, но это только предисловие. Самое интересное началось уже после.
Начало штурмовых действий
Дмитрий Глущенко: Начинаются штурмовые действия. Противник начинает штурмовать чётко по плану — у нас были разведданные, мы знали, какими маршрутами они будут двигаться.
Юрий Романенко: Давай ещё раз зафиксируем — это какой населённый пункт, и какое время? То, что ты описываешь.
Дмитрий Глущенко: Противник начал штурмовать промежуток прямо по центру — между Гуляйполем и Дорожнянкой. Прямо по центру со стороны Марфополя противник переходил эту дорогу — дорогу в сторону Гуляйпольского и Зализничного, всё это было моё БРО. Противник шёл со стороны Марфополя по посадкам, перескакивая через дорогу.
Юрий Романенко: То есть по карте — их задача была выйти на Зализничное, обрезать дорогу, потому что это связывало с Ореховом?
Дмитрий Глущенко: Их задача была отрезать наш передний край, который тянулся от Дорожнянки до Чаривного. Их задача была пройти между дорогой Зализничное — Гуляйпольское, по центру от Марфополя, между Дорожнянкой и Гуляйполем. Там у нас было пусто — только позиции пилотов. И их задача была выйти в район Гуляйпольского, Егоровки, а дальше занять Верхнюю Терсу и Воздвиженку.
Юрий Романенко: Гуляйполе тогда получается в окружении, или оно уже?..
Дмитрий Глущенко: Да-да. Их задача была окружить всю группировку — именно 108-ю бригаду. Разрезая нас таким образом.
Появление «кураторов» из штабов — «помогаторы»
Дмитрий Глущенко: У нас начинаются ШД — штурмовые действия. И существует такая схема: когда начинается обострение на каком-то направлении, сразу на КСП бригады и батальона заходят кураторы — представители верхних штабов.
У меня на КСП зашёл заместитель командира бригады, наш 108-й заступник, и заместитель комкора с 17-го корпуса — на КСП батальона. А на бригаду зашли свои, кажется, с оперативного командования «Південь», и с корпуса ТРО.
Их называют «помогаторами» — не зря так назвали. Но то, с чем столкнулся я, — сразу говорю, это не касается представителей, которые были на моём КСП, с ними у меня проблем не было. Как я потом общался с людьми — я впервые с этим столкнулся, и это исключение из правил: они не мешали мне работать, не лезли в боевую работу, а где давали советы — было по делу. Я пару раз обращался за помощью с пехотой, обеспечением к заместителю комкора — он помогал.
А на бригаду зашли — по-другому не назовёшь, и это распространённая практика — «смотрящие», причём в худших традициях 90-х годов. Их деятельность вроде должна была помогать координировать, но то, что они делали, больше было похоже на диверсионную работу против нас. Первое — манера общения: они общались с личным составом как с мусором, как со скотом. Я такого нигде не видел. Оскорбления, обзывания, зачморили комбрига при личном составе, что категорически нельзя делать. Общение на уровне сельских рагулей. Я реально был в шоке — это полный подрыв морали личного состава.
Ещё интересный момент: эти товарищи непосредственно руководили боевой работой, при том что за все результаты отвечает командир бригады, а в батальоне — комбат. А решение должно быть за ними. Комбриг практически был отстранён и выполнял все их дурные наказы.
Вся эта публика, как правило, не имеет боевого опыта, войну встретила в штабах, представление о военном деле у них — из монитора на стриме. Они абсолютно не понимают, что происходит на передке, на позициях. Я их назвал адептами секты. В ЗСУ существует, помимо разных кланов, общая секта — «секта свидетелей відновлення втраченого положення за рахунок перерозподілу сил та засобів». У них это религия.
«Секта» и отсутствие целеполагания
Дмитрий Глущенко: Когда нам говорят, что мы бережём людей — нет, у нас есть такая реактивная секта, достаточно агрессивная. У них есть только одно: восстанавливать утраченное положение. Людей нет — делай перераспределение сил и средств. Я говорю: «Так уже перераспределили, уже всё». — «Тогда восстанавливать утраченное положение». Нужно ли это восстановление, есть ли возможность? Нет — на нас прёт противник целым батальоном, у меня на позиции пять человек, трое раненые, двое контуженные.
Почему они не отбивают позиции? А куда им отбивать — они свою не могут удержать, завтра их снесут. Нужно восстанавливать утраченное положение. Я говорю: «Нет, у меня БРО 14 километров, у меня 100 пехотинцев осталось. Ищите резервы, делайте перераспределение сил и средств, восстанавливайте утраченное положение» — неосмысленно. Это религия. У нас нет задачи победить, у нас нет понятия целеполагания. Какая цель войны? Очень простая — уничтожение армии противника. Всё. А потом делай что хочешь, вспоминай 91-й год, может, 18-й — Кубань наша была, Тамань тоже наша была. Но это можно делать, только когда армия противника разгромлена. У нас нет задачи уничтожить противника, у нас есть задача держать точки на карте, причём половина из них нарисована на бумаге, забыв про врага. Кто-то там сидит в тылу, рисует: занять сюда, зайти вот сюда, а он сам туда не заходит, он гонит туда хлопцев. Половина этих точек и даром не нужна. Есть, конечно, ключевые высоты и позиции, которые нужно удерживать, ради которых нужно рисковать, жертвовать. Но половина точек, что нам понарисовывали, — и даром не нужны. Но мы должны там умереть.
Фишка следующая: у этих помогаторов принцип — стопроцентное тупое подчинение, безвольное выполнение всех наказов и удержание точек на карте. Если ты положил батальон ради никому не нужной дыры в посадке — ты красавчик. А если убил кучу противника, сберёг личный состав, но потерял яму в посадке — ты никакой не командир, воевать не можешь. У тебя много живых людей. [смеётся] Вот такая оценка у этих смотрящих — какие-то людоеды. Это очень распространённая фишка, культура, которая последние полтора года стала насаждаться и культивироваться.
Юрий Романенко: Доминирующей стала или нет?
Дмитрий Глущенко: Да, я связывался со многими подразделениями — есть исключения из правил, немногие подразделения типа «тройки» штурмовой, у них свои традиции, свои схемы работы. У ОЗО немного по-другому, свои традиции. СБС — это вообще другая история. Подразделений, у которых нет этого бреда, немного. Сейчас это доминирующая идеология — «секта відновлення втраченого положення за рахунок перерозподілу сил та засобів». Штука неприятная.
Проблемы со связью: перевод на один канал
Дмитрий Глущенко: Что начали чудить эти товарищи. Первым делом, в первую же неделю штурмовых действий, мне ломают связь. Приходит распоряжение, а связь в батальоне была выстроена достаточно оптимально: каждая рота имела свой выделенный канал на ретрансляторе, и такой же канал точка-точка, чтобы КСП роты могло связываться со своими позициями, а командир мог управлять из любой точки БРО. Минбат — свой канал, «загальне оповіщення», чтобы все слышали, плюс обязательно два запасных канала.
И что придумали эти гении? Всех перевести на один канал! Представь — 14 километров, и всё на одном канале. Зачем? Они хотят слышать точки, хотят слышать, что происходит на СП-шках.
Мы где-то неделю с ними бодались, смогли адаптироваться — минбат остался на своём радио отдельно, мы не могли сделать один канал. Худо-бедно заработало. Бедные связисты — они с этими ретрансляторами носились, за ними охотился противник, и погибли хлопцы из-за этих ненужных перестановок.
Причём нужно ещё пару слов сказать, отмотать назад: перед началом штурмовых действий противник очень хорошо усвоил уроки, которые мы ему преподали, систематизировал их и масштабировал — именно работу по логистике. Первое: инженерно-сапёрная работа — подозреваю, работала инженерно-сапёрная рота, два-три расчёта, которые минировали наши логистические пути: тропы, дорожные развязки.
Юрий Романенко: Дронами или как?
Дмитрий Глущенко: Да. Причём минирование они осуществляли, набрав кучу дешёвых дронов «из говна и палок» — задача была просто долететь и бросить, отпустить управление, дрон падает. Всё было засыпано этими дронами. Сначала минировали, куда долетали — мы их видели на РЭБ. Начали засыпать нам тропы, ключевые узлы. Поначалу я справлялся — были организованные экипажи, которые пролетали, смотрели дороги, плюс несколько групп, которые ходили и расстреливали эти дроны по маршрутам. Мы ещё держались какое-то время. Но чем дальше, тем больше это стало похоже на вычерпывание ложкой воды из тонущего корабля — бесполезно, потому что сапёры круглосуточно каруселью засыпали всю логистику. Очень много техники и людей пострадало из-за этого.
Юрий Романенко: Извини, перебью. Это какие-то маленькие мины?
Дмитрий Глущенко: Разные. На тропы бросали противопехотные, чтобы ноги рвало. На развязках — противотанковые, чтобы остановить технику. Отдельно «Рубикон» заскакивал на оптике до 40 километров — контроль наших дорог, постоянные засады. Поначалу мы с ними тоже достаточно успешно боролись — сбрасывали гранаты, летали дроны, были посты на слуховом контроле. Первые недели три мы ещё активно по ним работали.
Следующий уровень — уже атакующие подразделения, батальоны, которые непосредственно штурмовали. Они работали тупо по переднему краю — упираются в позицию и начинают её разносить. Если у меня на весь батальон в день было 50-60 дронов — это была радость, то они могли всверлить в одну позицию до 80 дронов за день. И так каждый божий день.
Микроменеджмент со стороны кураторов
Дмитрий Глущенко: Дальше — рассказываю. Эти «красавцы» переводят на один канал, полностью ложится управление на радио, потому что невозможно управлять одним каналом. Слава богу, у меня связь была организована — на каждом КСП Starlink, Farlep, на крайний случай — Зеленка, Бахмут Телеком тоже работал резервным каналом для Зеленки. Ну и на крайний случай — радио.
Тут они начинают: «Вы мало разговариваете по рации, почему вы молчите?» Понимаешь? И долбят мне мозги. А у меня штурмы — от трёх до шести-девяти в день. Это адский ад — с утра до темноты противник штурмует.
Юрий Романенко: И ты сидишь, смотришь, управляешь отбитием этого всего?
Дмитрий Глущенко: У меня полностью КСП — экраны, разведка, миномётка, БПС, все наши стримы, стримы соседей, миты со всеми связи, рации, я слышу, что говорят позиции. У меня полная осведомлённость, я координирую. Моя задача как командира — координация, а не непосредственное управление. КСП рот получает от меня задачи по телефону, по Farlep, по IP-телефону, и непосредственно рулит своими позициями.
А что они сделали? Ну, короче, что мы сделали: у нас же борьба не на жизнь, а на смерть, на нас прёт четыре батальона. Я плюнул, говорю: «Посадите колумбийцев на позиции, пускай трещат что-то в рацию по-своему». И колумбийцы с утра до вечера играли в эфире, чтобы кураторы что-то слышали.
Юрий Романенко: Как они себя показали, кстати?
Дмитрий Глущенко: По-разному. Процентов 60-65 слились, а 30-35 остались работать и показали себя хорошо. Опять-таки, вопрос — я просто не успел докрутить пехоту. Два месяца всего я командовал батальоном, прокачал беспилотную систему, а по пехоте не дотянул, не успел.
Следующий прикол: звонит начальник штаба бригады: «Александрович, а чому ви по рации не спілкуєтесь з піхотою?» Я говорю: «Пан полковник, а зачем мне с ними спілкуватися? У меня есть связь с КСП рот, согласно уставных документов, я управляю КСП рот. Мне СП-шки — если надо, я выхожу на них. Но в принципе я контролирую всю ситуацию, нахожусь постоянно в курсе, у меня максимальная осведомлённость». Проходит 20 минут, звонит комбриг: «Александрович, треба, щоб ви керували СП-шками безпосередньо». Это проводники этого микроменеджмента — они клюют мозг начальнику штаба, потом командиру бригады.
Я объясняю комбригу то же самое. Извиняюсь, прошу не мешать, у нас скоро штурм. Проходит 20 минут — звонит замкомкора с КСП: «Александрович, вы должны командовать непосредственно СП-шками». Я говорю: «Плюс, хорошо, обязательно буду командовать». Проходит 40 минут — приезжает начальник связи с каким-то представителем: «Саныч, что у тебя не получается?» Я говорю: «Андрюха, в смысле?» — «Что ты не можешь по рации?» — «Андрюха, ты прикалываешься? У меня телефон, у меня мит, я всё слышу, если надо — крикну в мит, нажал кнопку — меня все услышали. Рация — на крайний случай. У меня всё под контролем, всё крутится, всё летит. Что вы от меня хотите?»
Он говорит: «Ты можешь периодически просто что-то нарыгать в рацию, чтобы от меня отцепились?» Я говорю: «Так всё тяжело, да?» — «Нас съедают эти помогаторы, диверсанты». Я беру телефон, набираю КСП: «Выйди сейчас по закрытой на пацанов, скажи — сейчас выйдет комбат на них, будет нести всякую херню, пускай плюсуют и ничего не делают». И я раз в день набираю рацию, чтобы меня слышали, наказываю «тримати стійко», желаю здоровья, плюс-плюс. А у меня штурмы, дурдом. И для них главное: «О, командир работает, начал говорить в рацию!» [смеётся]
Юрий Романенко: Бред.
Дмитрий Глущенко: Да, это люди, у которых есть академии, замкомкора, заместители командующих. Не просто кто-то.
Конфликты с артиллерией из-за приоритета целей
Дмитрий Глущенко: Следующая история, из-за которой мы с ними сильно напряглись и поссорились — повторялась несколько раз. Основа нашей ударной силы была беспилотная составляющая. Идёт группа противника, одного убили, одного подранили, один зашкерился в кустах — легко потерять, если он не движется, только в тепловизор можно увидеть, а не всегда днём есть возможность летать на тепловизоре, потому что их тоже экономили.
Пилот держит цель. Тут по УНИТу выходит бригада: «Дайте панораму, сейчас артиллерия будет работать». Дали панораму — прилетело куда-то мимо, отстрелялись. Цели нет — мы её потом полдня ищем.
Следующая история: ведём целую группу. «Дайте панораму, отзумьтесь». Отзумились, сидим, ждём — минус, «грязное небо». Группу провтыкали, полдня потом ищем эту группу.
Ещё была ситуация: идёт группа, начинаем её «разматывать», двое двухсотых, один трёхсотый, его практически не видно на экране — отвернёшься на секунду, уже не увидишь, только крестик на нём. Пилот держит, подходит наш борт, подходят смежники: «Парни, держите картинку, мы сейчас отработаем». Тут бригада: «Дайте панораму». Я говорю: «Никакой панорамы, работаем под авиацию». А они: «Да кто там, что за комбат?» Я через оперативного дал направление в мит: «Хлопцы, не мешайте работать, сейчас отработаем, дадим вам панораму».
Это всё бригада слышала. Я потом перезвонил начальнику артиллерии, извинился, говорю: «Давайте так поставим точку — приоритет у нас беспилотной составляющей. Если вам нужна панорама или картинка — мы поднимаем вам отдельный борт, если возможности нет — ждёте, пока отработает авиация, потом работаете своей артиллерией». Раза три-четыре они работали нормально, действительно попадали, помогали, убивали и «трёхсотили». Но в основном это был выстрел в никуда — хотя бывает, что и артиллерия иногда попадает, когда туман, они могли что-то выручить. Но в целом противника они там столько «шарили», что нашей артиллерии там было до одного места. Вот такие были конфликты.
История с эвакуированными бойцами
Дмитрий Глущенко: Ещё была ситуация — тоже про людоедов. 225-й заходил на Дорожнянковскую дорогу, у меня там хлопцы больше сорока дней просидели, уже раздолбанные, поколеченные, поконтуженные, пораненные. 225-й нас менял. Выхожу на взаимодействие с их комбатом: «Смотри, мы заходим на эту точку, людей можешь убирать». Я говорю: «Всё, плюс, хорошо». Связался со своими: «Хлопцы, сами дойдёте до эвакуационной точки?» — «Да, дойдём, там много тяжёлых — один обмороженный, второй посечённый».
Я говорю: «Давайте так — я вас вывожу к медикам, если есть проблемы по здоровью — лечитесь, если готовы работать — помылись, побрились и выходим помочь хлопцам, потому что людей мало и надо помочь». Не вопрос.
Тут прибегают ко мне из той же серии людоедов: «У тебя люди снимаются, надо их переводить сейчас на другой фланг» — а там десять километров по «килзоне» пройти, где дроны, — «отбивать позицию». Я говорю: «Вы понимаете, у меня по докладу четыре трёхсотых, они еле ходят, один вроде замороженный. Какое отбитие позиции?»
Юрий Романенко: И при этом они сидели сколько?
Дмитрий Глущенко: Сорок дней. Они там уже охреневшие, им наклепало крепко — и КАБы, и молнии их разносили. Они реально огребли нормально, плюс их постоянно штурмовали, контактные бои постоянно.
«Нет, я вам запрещаю их выводить, вы должны их вытащить на передок». — «Хорошо, будет сделано». Я вывожу хлопцев эвакуационной машиной к медикам. Четверо сразу госпитализируются — одному ампутация конечности замороженной, один посечён, у второго разорвало барабанную перепонку, из ушей течёт. Четыре человека средней тяжести. Два оставшихся не пострадали, только по ушам наклепало.
Договорились: «Командир, попросили дать нам полтора суток, скупиться, телефоны, домой позвонить, что-то пополнить». Я говорю: «Не вопрос, отдохнули — и поехали». Хлопцы вышли, ещё 40 дней отработали, вопросов по ним нет.
А мне приезжают, начинают разборку: «Почему вывел людей? Что это за невыполнение приказа?» Я говорю: «Во-первых, это законное полностью решение — люди без медицинского свидетельства могли отказаться от выполнения боевой задачи, они отказались. А во-вторых, что бы это решило? Я бы их вытащил на передок, но оттуда уже бы не забрал — через неделю противник полностью закрыл нам логистику. Я бы никого из них не смог вытащить. При этом у меня на КСП четыре трёхсотых — это обеспечить их медикаментами, это деморализация личного состава, и мне завести их на роб, который ещё более-менее держится, — это просто диверсионная работа, мы бы ещё и этот роб потеряли». Вместо помощи прислали четыре пораненных — такая себе помощь.
О взаимодействии со 225-м полком
Юрий Романенко: А что с этим — когда забирали этих бойцов, по 225-му?
Дмитрий Глущенко: Ну, это отдельная история. Во-первых, 225-й активно работал в нашей полосе, и без их работы всё было бы намного печальнее. У нас вначале вообще не было взаимодействия — опять-таки, из-за этих великих товарищей. Первую неделю я выходил на командование бригады: дайте взаимодействие со смежниками, у меня в БРО, за который я отвечаю, носится огромное количество людей, которых мы не знаем. Несколько раз чуть не было дружественного огня — люди посторонние, пока свяжешься, пока уточнишь. Напрямую мы вышли по линии комбата, связались с начальником штаба, начальником разведки, и в течение недели наладили взаимодействие со всеми.
225-й активно работал в полосе 102-й бригады совместно — когда 102-я провалилась и у второго батальона почти не осталось людей, туда как усиление зашли 225-е. Они там ещё долго и жёстко работали. У меня — не то что вопрос, только восхищение, насколько ребята дерзкие. 225-й и 425-й — подразделения, которые могут выполнить любой наказ, это такое супероружие. Вопрос в том, как их применяют. Это скальпель, для точечных операций, вырезать очень тяжёлые опухоли, планировать операции так, чтобы, как делает «тройка» при штурмовых действиях, терять людей меньше, чем противник. Вот так нужно использовать штурмовое подразделение. А у нас, к сожалению, штурмовиков использовали как «скальпелем рубили лес» — и потери, и бессмысленное занятие.
Инцидент 5 января: «похищение» управления батальоном
Дмитрий Глущенко: Ситуация по 225-му. Это было 5 января, если не ошибаюсь. Звонок с КП бригады, дежурный, в 10 часов — у меня как раз был период отдыха, с десяти до двенадцати заканчивались все движухи, нарады, и я мог немного повтыкать: ложился, рядом ноутбук, планшет, телефон, рация. С двенадцати начиналось движение смежников — «Шквал» заходил, 225-й ходили, в основном ночью, и я постоянно координировал с ними эти маршруты.
5 января звонят с КП: нужно собрать смену усиления для осмотра, с оружием, по-боевому, без боекомплекта. Я говорю: «Что это за прикол?» — «Это команда комбрига». Набираю комбрига: «Пане полковнику, что это за команда?» — «Ну треба подивиться, чем люди занимаются». Я говорю: «У меня всё на передке, свободных людей нет, у меня уже офицеры штаба сидят на нуле, потому что нет людей, праздношатающихся тоже нет. Зміна підсилення — это у меня планеры, которые готовят документы, рекрутеры, логистика, персонал, ведущий учёт, и паяльники — мастера, готовящие дроны, плюс логисты, получающие ПММ и БК».
Это полностью обеспечивает 20 человек, которые обеспечивают весь батальон — «голова батальона». Каждый из них ещё заступает и на дежурства: планеры — оперативными дежурными на КСП, рекрутеры — на ППО, паяльники — на РЭБ. Все перезагружены. «Ну, подивимось, чем занимаются». Я спрашиваю: «Подставы никакой не будет?» — «Нет, всё нормально, тільки подивимось». Начальнику штаба говорю: «Собирай людей, командир пообещал, что всё будет ровно».
А как раз накануне была проблема, скандал со 225-м — две роты нашей бригады были переданы в 225-й, они ролик сняли, пошла медийная активность, что их «силком» перекинули. Меня это тогда особо не напрягло — я был свидетелем, как во 102-й бригаде второй батальон отдали в 225-й, они вместе работали, я эту работу видел, плюс у меня самого была прикомандированная рота со второго батальона. Подумал — может, хлопцы просто не поняли друг друга.
В 9:30 на следующий день — я уже второй штурм отбиваю, напряжёнка — звонит начальник штаба: «Командир, у нас управление украли». — «В смысле?» — «Всех тупо загрузили куда-то и увезли». И начинают звонить хлопцы — всё управление, все офицеры: «Нас везут куда-то, что нам делать?» Я говорю: «Подождите». Начинаю поднимать всех, кого можно. Звоню комбригу: «У меня украли управление, вы понимаете, что сейчас батальон будет как курица с отрублённой головой? Три дня до катастрофы — через три дня у меня ничего не полетит, не стрельнет, ни рапорта не будет, 14 километров батальона не будет. Вы понимаете, что происходит?» — «Да-да, будем разбираться».
Ничего не происходит. Звоню, звоню, звоню — одному, второму, третьему, кураторам, в штабы: «Хлопцы, у меня проблема». Никто ничего не может сделать.
Отзваниваются хлопцы, которых забрали: «Командир, нас привезли куда-то в Запорожье, на какую-то базу». Я говорю: «Хлопцы, у меня на вас ни одного документа нет, ни одного распоряжения. Вы по факту сейчас находитесь в СЗЧ. Наказываю вернуться в расположение части — как вы это сделаете, не важно — и приступить к выполнению задач». Они арендуют автобус, едут назад в часть в Запорожье. На выезде из Запорожья их тормозит ВСП и держит.
Мне докладывают: «Нас остановили, не пускают». Я связываюсь со старшим: «Я командир батальона, это мои люди, они были незаконно у меня забраны, мне нужно их вернуть». — «Нет, их уже передали в другое подразделение, в 225-й». — «Документов нет никаких». — «У вас сейчас будет бумага».
Я понимаю, что происходит что-то достаточно глобальное. «У меня нет никаких бумаг, вы удерживаете незаконно». — «Нет, нихрена». Так тянулось. Опять звоню командиру — ничего не решается. Понимаю, что вопрос уже серьёзный, никто не может помочь. Оказывается, ВСП тоже в курсе, ищет ещё одну группу, которая поехала отдельно. Мне звонят: «Ваши люди в СЗЧ пошли». — «У меня их украли». А у меня штурмы — третий-четвёртый к вечеру. Дурдом, люди гибнут, а я сижу, понимаю, что писец, и ничего не могу сделать. Какой-то сюр.
Обращение к омбудсмену
Дмитрий Глущенко: У меня уже не было выбора. Выхожу на Ольгу Решетилову — военного омбудсмена. Набираю, представляюсь. Она: «А, 108-я бригада! Мы вас знаем — вы двоечники, сидите в Запорожье, ничего не делаете, бабки получаете». Я: «Смотрите, я командир 4-го батальона, то, что вы говорите, была ситуация в одном из батальонов — расследование, там людей подавали на позиции, а их там по факту не было, деньги закрывали. Это залёт, но, пани Ольга, я с коррупцией борюсь с 2004 года — для меня это непримиримая картина. У меня с командирами договор: платите только тем, кто реально на позиции. По сотке [боевым выплатам] есть нюансы, по семидесятке — жёстко, нюансов не было».
Она спрашивает: «Какие нюансы?» — «Вот смотрите, у нас БРО в глубину было 8 километров. Человек, находясь на нуле, выезжает на 7 километров в село, помылся, вернулся — получает сотку. Сейчас, для экономии, эти гении срезали БРО до 4 километров — до железной дороги. И мне, чтобы вывезти хлопцев по этим заминированным дорогам, куда может прилететь КАБ или шахед, чтобы он помылся, почистил зубы, переоделся и снова вышел на позицию, — я должен за этот выход тридцатку платить. Естественно, я закрою сотку, но не каждый командир закроет. В батальоне в каждой роте может быть 2-3 человека на помывке — им не закрывают семидесятку». Она может проверить: если сравнивать начисления семидесятки и сотки, по 70-й идёт намного меньше людей, потому что по сотке были нюансы, а по 70-й у меня жёстко.
«Следующее — возьмите, сделайте запрос на бригаду по мне. Я в этом батальоне был командиром роты полтора года, на нуле провёл времени больше, чем любой командир, я ни одной семидесятки себе принципиально не закрыл — за полтора года, хотя за 30 суток на робе полагается 70-ка, я не закрыл ни одной. Я считал, что не заслужил эти деньги, я знаю, что такое работа в окопе, я пехотинец. Со мной ругались командиры — «а что ты себе не насчитал?» Поднимайте данные, вы не увидите по мне начислений. Какие коррупционные составляющие — я пятый год на войне из-за долбаной коррупции, разворовали, государство развалили, я живу с этой мыслью, что из-за коррупции сейчас без семьи, без детей, девочки выросли уже, я сижу в этом дерьме из-за коррупции — какое может быть моё отношение? Это исключено».
«Хорошо, следующий момент по работе. У нас большое БРО, не хватает людей, не хватает средств, нам не дают достаточное количество. Мы стабилизировали фронт, стабилизировали позиции, мы не бежим, готовы работать, но эта ситуация просто уничтожает батальон своими руками. Как это можно?»
Она послушала, говорит: «Смотрите, советую только один вариант — звоните Ширяеву, Олегу Викторовичу, командиру 225-го ДШП, Герою Украины, по которому сейчас много негатива». Дала телефон, я набрал, представился.
Разговор с Ширяевым
Дмитрий Глущенко: Олег Викторович выслушал внимательно — объяснил ему то же самое, все проблемы. Абсолютно адекватное общение, никаких понтов — и тем более, кто я вообще ему такой, какой-то ТРО-шник звонит, он мог послать меня. Но выслушал внимательно и говорит, в мягкой форме: «Бригада не совсем правильно поняла задачу».
Задумка была следующая: там, где сыпятся подразделения, где пехота не справляется, 225-й заходит своим оперативным управлением, забирает людей, которых подготавливают, и заходит вместе с ними. Я говорю: «Олег Викторович, у меня есть такие пехотинцы, более того, я выходил на комбрига — есть группа людей, которых нужно дополнительно подготовить, потому что у нас нет таких возможностей готовить, как готовят штурмовые подразделения, мне нужно их отправить». По итогу их никто не отправил, но управление у меня забрали — я вообще не понял этого паноптикума.
Он сказал: «Я тебя услышал, я тебе помогу — не прям сейчас, но помогу». И помог: выделил мне пехотный батальон, я успел провести взаимодействие — нормальные, резвые хлопцы.
Юрий Романенко: Штаб тебе вернули или нет?
Дмитрий Глущенко: Штаб вернули в тот же день. Закрываем тему. Он сказал, что управление ему не нужно, задача была просто подготовить пехоту и заходить самим с 225-м на позиции. На следующий день все приступили к работе. Я выдохнул, хотя последствия были достаточно трагичными.
Мы затянули своей логистикой 20 пехотинцев, затянули пехотный батальон на мой 4-й батальон. И благодаря работе этой группы пехоты остатки 4-го батальона и почти вся позиция соседнего батальона не попали в окружение. Ширяев пообещал и слово сдержал.
Итоги «спецоперации» с управлением
Дмитрий Глущенко: Управление вернули, но какие последствия. Я думаю, это был план — моё подозрение — этих помогаторов, потому что понимать нужно: 225-й не может прийти и забрать у меня людей. Я как командир батальона не могу своих людей отдать даже в другой батальон нашей бригады, только с разрешения старшего начальника — это решает комбриг. Я могу только передвигать людей у себя в батальоне, между ротами, откомандировывать. А передать в другой организм может только решение старшего начальника — на тот момент это командующий корпуса. То есть 225-й не может просто так забрать — нужно расследование, кто и как передавал людей, по чьему решению. Но физически это должно было быть как-то реализовано документально.
Итог этой «спецоперации», проведённой, я считаю, по инициативе этих помогаторов: за одни сутки — полная деморализация личного состава, люди деморализованы, унижены, растоптаны. С ними обращались не по-людски. Сама постановка была как кидалово, как обман, мягко говоря.
Следующее — нулевое доверие к управлению бригадой, потому что подумали, что бригада «отчебучила», ведь командир батальона не может отдать людей даже своим решением. И это позволило нанести и по мне лично, и по батальону информационный удар. Я в городе веду активную гражданскую позицию по борьбе с коррупционерами, вместе с Самаркиным. Местные околовластные круги, на ресурсах, контролируемых посипакой и коллаборантом, мэром Резником, «ватажком» регионалов, организовали мощную информационную атаку по мне — на платной рекламе материал о том, что я торгую людьми, беру взятки за отпуска. Бред — я себе семидесятку не насчитывал, откуда бы я брал с людей деньги. Что я «сбежал в СИЗО», уничтожил батальон, отправил людей на смерть. Это был удар сильнее, чем удар противника.
Потеря позиции «Холм»
Дмитрий Глущенко: И я думаю, что причина отстранения меня от должности — именно моё поведение, потому что залётов у меня было немного, позиций я потерял не намного больше других, и по итогам боевых действий четвёртый батальон принял самый большой удар, уничтожил больше всего противника, а потерь у нас по факту было меньше всего.
Информационная атака коллаборантов привела к чему: их задача была подрыв морального состояния и подрыв доверия к командованию. Частично это удалось. Буквально через два дня у нас сдалась мощнейшая центральная позиция — Холм. Пятнадцать человек самовольно оставили позицию. Я думаю, немалую роль сыграла именно эта информационная атака, раздутая в интернете, — что «командир всех бросил» — у людей психика сработала так, хлопцы подорвались, покинули укреплённый опорник.
Это создало угрозу флангового удара по нашим позициям, что противник реализовал на следующий же день. За три дня я потерял людей больше, чем за полтора месяца — снесли одну СП-шку, следующую. Из тех, кто покинул позицию в первые сутки неорганизованной беготни, шесть человек сразу пропали без вести. Из тех, кто вышел, — колумбийцы: один раненый, остальные отправлены в 225-й — было решение старшего начальника: всех, кто не справляется, отправлять в 225-й.
«Спільні навчання» — пропавшие без вести
Дмитрий Глущенко: История со 225-м на этом не закончилась. По управлению — понятно. Хлопцы мне сказали: «Командир, ты спас батальон, лишился должности». Я говорю: «Да не велика потеря, главное, что вы живые».
Но через три дня прилетает бумага: передать людей для «спільного навчання» в 225-й. Я звоню в бригаду: «Ребят, что это за бумага? Я знаю, как люди передаются, как устраиваются совместные заходы, но должно быть нормальное распоряжение, акт приёма-передачи. Что за спільне навчання? Мы на полигон везём людей — куча журналов, инструкций, люди расписываются за инструктаж, за БК. А тут мы отдаём людей куда-то экипированных по какой-то бумажке». — «Александрович, их вам повернуть». Я говорю: «Выпишите нормально, где будет проходить, сколько времени». Сделали мне БРК, как я требовал.
Отправил 10 пехотинцев с этой группой, отправил своего заместителя с ППП — психологической поддержки, «по-старому замполит» — для контроля, чтобы он находился на базе. Докладывал мне каждый вечер, как проходит. Отметил, что подготовка очень качественная, совершенно другое отношение к экипировке, к эмоциональной подготовке — никого не обижали, не оскорбляли. По итогам подготовки два человека изъявили желание остаться в 225-м, и потом заместитель и ещё два офицера тоже перешли туда — это для объективности, война не чёрно-белая, она разноцветная.
Но фишка в чём — людей мне не вернули. Самое неприятное. Опять звоню в бригаду: «Заместитель вернулся, люди прошли навчання, мне их не вернули». Сначала говорили, что вернутся, будут заходить в нашу зону ответственности. Потом начали говорить, что будут работать в другой зоне. Я говорю: «Дайте мне бумагу, давайте нормально оформим людей». И этот косяк до сих пор висит, не решён: мы отдали людей на «спільні навчання», фактически их не передали — они числились за 108-й бригадой. Кто-то без вести пропал, кто-то погиб, кто-то, может, ушёл в СЗЧ. И сейчас родственники по пропавшим без вести или погибшим не могут получить никакой информации — они числятся в 108-й, которая по факту никакие задачи с ними не выполняла, а 225-й говорит: «У нас таких людей нет», и они тоже правы, потому что по документам ничего не подписывали. Корень зла — кто генерировал эти распоряжения о передаче людей на «спільні навчання» и как это всё реализовывалось.
Юрий Романенко: Ну причём, слушай, я думаю, мы все понимаем, что изначально было принято решение забрать людей в 225-й…
Дмитрий Глущенко: Нет, это понятно.
Юрий Романенко: И что никаких навчаний и не пахло. Просто нужно было это оформить, чтобы их перевести.
Дмитрий Глущенко: Ну смотри, для перевода есть законы и методы, без геморроя — просто передали людей, дали акт приёма-передачи, работайте. Зачем родили вот это — они реально без вести пропавшие. Сейчас никак ты по ним ничего не найдёшь. Люди звонят, ищут — я не могу ничем помочь. И самое главное, бригада сейчас крепко подвисла в этом вопросе. Когда я уходил, как раз этот вопрос был — я предупреждал командование: «Ребята, не играйтесь, оформите нормально передачу людей, будет беда». Беда пришла, и вопрос до сих пор не решён — какой статус у людей, которые переданы, но не до конца оформлены.
Юрий Романенко: Ну, бардак, мягко говоря. Даже это не бардак — это, наверное, в какой-то степени преступление.
Дмитрий Глущенко: Я думаю, что нужно проводить расследование, и должен быть трибунал, потому что это действительно преступление.
О применении штурмовых подразделений и критике 225-го
Дмитрий Глущенко: Что интересно по поводу 225-го, если можно затронуть эту тему. Любое моё подразделение — это супероружие, и в такой конституционной войне на выживание такое супероружие нужно. Есть ли проблемы в 225-м? Конечно, есть — маленькая тележка проблем, в любом подразделении их куча. Немного напрягает, что сейчас появилось много комментаторов-защитников, которые обсуждают тему не в контексте. Часто бывает: кого-то наказали жёстко — сразу выпрыгивает огромное количество защитников. Но когда узнают контекст, почему человек был наказан — реакция меняется на противоположную: «А чего вы его не убили?»
Поэтому, в этих ситуациях, о которых говорят, я не слышу контекста — что там произошло на самом деле, нужна максимально полная достоверная информация для принятия решений и выводов. Во-вторых, хочу подчеркнуть: война не делается в белых перчатках. Война — это кровь, грязь, смерть, страх, полное дерьмо, там нет ничего хорошего, ничего человеческого. И мерить это гражданским правом не совсем корректно. Я бы попросил успокоиться и максимально объективно подходить ко всем ситуациям, имея достоверную информацию.
Со своей стороны — по работе 225-го, у меня они работали, и очень много людей погибло бессмысленно. Я подозреваю, была какая-то суперидея — уже потом, спокойно проанализировав, думаю, у кого-то в 17-м корпусе была мысль повторить успех Драпатого по Купянску: окружить противника, зашедшего в Гуляйполе. Но если сравнивать — я общался с хлопцами, которые работали на Купянске при Драпатом, — там было жёстко, тоже были потери, но всё было правильно организовано: с закрепами, с разведкой, со взаимодействием, всё работало как один организм. И получился результат.
У нас же большая системная проблема, которую нужно исправлять: ресурсов и даже людей было предостаточно, чтобы отстоять Гуляйполе, более чем достаточно. Нужно было не гоняться за генеральскими погонами и не умножать людей, а грамотно выстроить эшелонированную оборону, организовать логистику. Того количества штурмовиков, которое было задействовано — дайте мне хотя бы одну-две целые роты, я бы даже в своём БРО смог выстроить эшелонированную, невыявленную оборону с запасными позициями, переходами, прикрыл бы логистику, дал бы замену пораненным, хоть какую-то ротацию, и можно было держаться. А мы просто кучу людей сожгли, тупо гнали на Гуляйполе. И вопрос опять не к Ширяеву — не он генерирует эти мысли, он, как и комбриг, и комбат, просто получает приказ и выполняет. Вина Ширяева только в том, что он может выполнить любой поставленный приказ.
Всё остальное — нужно расследование, нужно разбираться без эмоциональных качелей «чёрное-белое». Война не совсем чёрная и не совсем белая, она многоцветная.
Юрий Романенко: Эмоциональный настрой, потому что там смерти много было, и родственники, конечно, возмущаются и требуют справедливости.
Дмитрий Глущенко: Все имеют право на эмоции. Но война — это такая штука, которую судить с дивана не совсем корректно, я бы так сказал. Всегда нужно смотреть на вторую сторону медали, услышать, что там на самом деле произошло. Ключевой вопрос — это применение штурмовых подразделений. Это бестолковейшее, тупорылейшее на уровне оперативного планирования применение. Надеюсь, с приходом нового командующего эта доктрина будет пересмотрена, потому что люди, принимающие решения, определяющие наши судьбы, настолько далеки от войны, настолько далеки от понимания происходящего — живут в другом космосе. Я со многими из них общался — это просто людоеды, реально людоеды. Им безразлично, сколько нас там ляжет. «Тримайте позиції» — ради этой точки все должны умереть. У них это религия, и эту религию нужно отменять. Нам нужно переходить к какому-то научному методу, а не к фанатизму «тримати точку любою ціною». У нас нет целеполагания уничтожения противника — если бы было, оборону можно было бы сделать манёвренной: 20 точек, бегайте между ними, мочите противника так же, как он нам устраивает. А у нас БРО тебе приписали, как крепостного, — сидишь, пока не убьют.
108-я бригада — тоже скандал, но нужно понимать: 108-я — это люди, батальон передан в другое подразделение, потому что бригаду уже разорвали, кончили, само управление уже не управляет своими батальонами, не раздано. Но это, к сожалению, распространённая практика.
Об укрупнении бригад и реформах
Юрий Романенко: Вот как раз Драпатый, когда пришёл на эту позицию, буквально несколько дней назад был слив, что собираются укрупнить бригады — провести аудит, какие боеспособные, какие небоеспособные, потому что есть куча бригад с минимальным количеством людей, непонятно, как воюют или вообще в тылу сидят. Свести силы, сделать бригады цельными, чтобы не было трёх бригад по две тысячи человек. Правильно это или нет?
Дмитрий Глущенко: Я буду и руками, и ногами поддерживать, но это же какая мафия, клановая коррупция — куча непонятных полковников, получивших звания ещё до войны, которые не воевали, а держались на «хлебном местечке».
Юрий Романенко: Количество бригад — это, по сути, вопрос пристройки людей, избыточных командиров, которые загенерировали…
Дмитрий Глущенко: Куда-то надо запихивать, да. Это один из элементов, я думаю, а там ещё может быть куча всего, финансово связанного. Я тоже не понимаю, зачем создавать новые бригады, когда у нас есть разорванные. У нас прикол — стирать бригаду в ноль, а потом набирать новую. Хотя вот та же 108-я — сценарий один и тот же: бригада утратила боеспособность уже давно (нужно 70%, чтобы быть боеспособной), и её стирают до нуля. Хотя при этом остался костяк людей, прошедших боевые действия, показавших себя, оставшихся живыми, с опытом, с мотивацией. Этих кончают в ноль, набирают молодых «лунтиков», которые вообще не понимают, что происходит. А если бы взяли костяк — пускай осталось 20-25 человек, — дали туда молодёжь, они бы подтянули, и через три месяца это было бы отличное подразделение. А у нас создают новую бригаду с людьми без опыта — как 155-я. Она же чем закончилась? Там не было ни одного опытного командира — набрали всех с военной кафедрой, резервисты-управленцы, боевых офицеров не было. Поэтому она сразу же приняла два состава.
Юрий Романенко: То есть офицеры резерва были костяком?
Дмитрий Глущенко: Даже не резерва — те, кто после кафедры, они вообще не понимают, что такое военное дело, они такие же зелёные, как новобранцы. Поэтому я вообще не понимаю смысла создания новой бригады без наполнения старых, где есть костяк.
Если только желать удачи — дай бог, чтобы у Драпатого получилось. Ресурсов достаточно, военных много, воюющих людей не очень много. По-любому нужен аудит — понять, что с ними делать, может, и зарплаты поднимутся. Куча балластного населения в ЗСУ, там нужен серьёзный аудит.
Я думаю, это крайне правильный ход и с точки зрения прихода на новую должность, и с точки зрения нашей обстановки на сегодня. Если у него получится справиться с этой мафией — нужна серьёзная команда, чтобы это переломить, потому что это целая секта: они друг друга тянут, прикрывают, у них принцип «я начальник, ты дурак», они собирают вокруг себя костяк дуболомов, которым всё равно.
Сравнение с советской армией
Юрий Романенко: Ну как здесь был комментарий такой ехидный: «Советская армия, маленькая советская армия, с ебалами».
Дмитрий Глущенко: Я думаю, после общения с нашими смотрящими… Я служил в Советской армии, был командиром отделения, сержантом, у меня был очень вредный «дед». Он нас, молодых сержантов, первые полгода уничтожал — вызывал два раза в день, утром и вечером, к себе в кабинет, закрывал дверь и доводил до исступления, гундел, что-то всё было не так. Потом попустило. Но он ни разу не позволил себе при личном составе оскорбить или неуважительно обратиться к сержанту — на «вы» всегда. Заводит нас, уничтожает — но не при других.
А здесь я такого рагульства просто не видел — при личном составе чмырить командный состав недопустимо, это преступление, диверсия. Это та мафия, которой сейчас, к сожалению, очень много. Я так понимаю, Драпатый — носитель другой культуры. Во всяком случае, то, что я слышал — не работал под его руководством, но всегда старался о нём узнать, потому что когда смотришь на весь этот бардак, а говорят, что есть по-другому, — звонишь парню: «У вас реально в Харькове так работает?» — «Да, это нормально». Человеку нужна объективная информация, а у нас только мастерство доклада имеет значение.
Итоги: 12-я рота и философия выбора
Юрий Романенко: А ты, когда будешь возвращаться, может, ещё зайдёшь, поговорим?
Дмитрий Глущенко: Я уже на работу еду. Сейчас не знаю, чем закончится — после стрима ещё непонятно, прошли ли изменения, куда меня отправят: или штурмовать какую-то посадку. [смеётся] До смены командующего очень сложно было что-то говорить, находили инструменты.
Юрий Романенко: Ну, надеемся, что всё будет хорошо.
Дмитрий Глущенко: Да, надеюсь тоже. Напоследок хочу отметить по итогу всех этих движений и стримов, которые мы проводили, где я рассказывал, как готовил роту — двенадцатая рота, стояла на правом фланге, и я больше всего за неё боялся. Хочу перед хлопцами извиниться — я больше всего сомневался в своих хлопцах. Я никогда не командовал жёстко, всегда со всеми договаривался — «хлопцы, давайте вот так», искал общее соприкосновение, старался договориться, дискутировал с ними. Я переживал, видя, как организована жёсткость у других, наказы, и думал — мои посыплются, раз я никогда так не командовал, никогда их так не гнал.
По итогу 12-я рота отстояла на позиции больше 100 дней, получила люлей больше всех. Ни один боец не сдал заднюю, никто самовольно не покинул позиции — радовались и дождям, пили воду из луж. Продержались больше ста дней, начиная с декабря — до января, февраля, почти до марта. Ни одной позиции не сдали без боя — все были уничтожены противником полностью, либо КАБами, либо артиллерией. Благодаря тому, что хлопцы были зарыты — я рассказывал, по два-три этажа рыли, туннели прокладывали. Позиции противник поджигал, они прятались в туннелях, потом выходили на другую позицию.
Только один двухсотый — к сожалению, Игорёк Даровских. Все остальные вышли покоцанные, пораненные, поглушённые. Сбили кучу дронов из стрелкового оружия, уничтожили много противника. Это вопрос подготовки — постоянно тренироваться, не отдыхать, не бухать, находить время для постоянной прокачки. Не существует никакой судьбы, никакой доли — есть только наш выбор. Либо ты выбираешь умереть, либо жить. Если хочешь жить — должен готовиться, заботиться о снаряжении. Практика показывает — шансы на выживаемость повышаются. Те, кто побежал, почти все двухсотые. Эти остались, отбодались — все живые. Поэтому всем, кто работает, командирам и личному составу хочу напомнить: всё зависит от вашего выбора — умереть или жить.
Юрий Романенко: Ты сказал, наверное, ключевую фразу — что нет никакой судьбы, доли, есть только сноровка, подготовка.
Дмитрий Глущенко: Я всегда приводил пример — есть выбор. Показывал наглядно: принимаю роту, худшую в батальоне, больше всего погибших, больше всего косяков. Те же люди на тех же позициях через полгода становятся лучшей ротой в бригаде — летает, убивает, сражается, и практически нет потерь. За полтора года у меня был только один двухсотый, и то наехал на мину по неосторожности. На позиции у меня никто не погиб, потому что мы сделали выбор: готовиться, тренироваться, копаться. Кому-то было сложно, где-то я пережимал, был суровым, но объяснял: «Хлопцы, мне вообще пофиг ваше мнение — я отвечаю за вашу жизнь. Если ты суёшь пальцы в розетку — я дам подзатыльник, можешь обижаться, но лучше ты живой с синяком, чем засунешь и «двухсотишься»».
Нет никакой предопределённости, никакой такой судьбы — это ваш выбор, жить или подохнуть, и вы решаете это каждый раз сами. Всё зависит от нашего выбора, не надо пенять на кого-то. В любом, даже самом страшном замесе, можно выкарабкаться, а можно на ровном месте уложить и людей, и подразделение — или вылезти из полной задницы с минимальными потерями.
Завершение эфира
Юрий Романенко: Спасибо тебе, дружище, большое спасибо за то, что ты делаешь. Дмитрий Глущенко с нами был, офицер ЗСУ, капитан…
Дмитрий Глущенко: Там уже должен быть майором.
Юрий Романенко: Майором.
Дмитрий Глущенко: …пока личные справы, да. Послушал Арестовича пару-тройку недель, думаю — о, к маю вернусь, вот это б мне лейтенантом уволиться было бы, а тут уже майор скоро. [смеётся] Я уже хочу домой. [смеётся]
Юрий Романенко: Хорошо, на этом мы заканчиваем. Надеюсь, не последний эфир с Димой, и очень надеюсь, что у нас получится ещё поговорить о всяких системных вещах. «Божьей помощи» — пишут зрители, спасибо за эфир. Хотя очень тяжело и грустно это слушать. Ещё пишет зритель: «108-я относительно соседей — 110-й, 104-й — выглядит ещё нормально в 24-м году».
Дмитрий Глущенко: В 24-м, да. Здесь позитивный момент: сейчас у нас появилась надежда. С изменением командующего появилась надежда реально на изменения — была, конечно, печалька, сейчас эта надежда есть. Если не собьют, если не будут мешать, я думаю, вне зависимости от того, кто будет министром обороны, у нас всё будет добре. Я в это верю. Честно говоря, у меня даже на выходе не было ни вдохновения на эфиры, ни возможности — свою активную деятельность немножко подзакрутил, не было даже внутреннего настроя. А сейчас надежда появилась, так что не всё так грустно.
Дмитрий Глущенко: Я думаю, справимся, мы столько пережили всего. Главное пережить это термитное время, [смеётся] которое, дай бог, будет.
Юрий Романенко: Ой да, доползти бы ещё до этого мирного времени. Сегодня в Киеве был большой обстрел баллистикой, и тут, конечно, многие поняли, что ситуация с ракетами и антиракетами действительно не очень. И поэтому жизнь будет далеко не такой, как многие рисовали. Хорошо, всё, на этом будем заканчивать.
